Main
Главная
News
Новости сайта
Biography
Биография
Face to face
Лицом к лицу
Filmography
Фильмография
Wallpapers
Обои для рабочего стола
Screenshots - movies
Скриншоты из фильмов
Screenshots - Interviews, Reclame, Show, Making of...
Скриншоты из телепередач и фильмов о съёмках
Pressa
Пресса
Video
Видео
Links
Ссылки
GuestBook
Гостевая книга

Театр моей мечты

Нигде не существующий театр…
Луч света в абсолютной темноте…
Лицо Артиста, голос хрипловатый…
И два крыла, дарованных мечте…

Пускай она летит, расправив крылья,
Касаясь звёзд в полночной тишине,
И, обретая сказочные силы,
Театр моей мечты покажет мне…

Артист выходит, словно на арену,
В его палитре - слёзы, смех и боль,
Он разрывает в клочья нервы, вены,
Когда на сцене исполняет роль…

И потрясенье зрителей… В финале -
Овации, аплодисментов шквал…
Мои мечты давно нарисовали
Все роли, что он в жизни не сыграл…

Я поднимаю занавес, смотрите,
На волю отпущу мечты свои:
Вот сцена, где сплетаются событья
В венок коварства, страсти и любви…

Не однажды Кристоф Ламбер говорил в интервью, что сцена - это не его призвание, что он не представляет, как можно из раза в раз повторять одни и те же слова…
Пусть так, но кто помешает мне увидеть ту сцену, на которой он блистает? Возможно, она существует где-то в параллельном мире, возможно, лишь в моих фантазиях...
Не имеет значения, откуда берутся образы, обретая плоть и кровь, но я вижу их всех - юного пылкого Ромео, страдающего Гамлета с его извечным вопросом - «быть или не быть…», рвущегося к трону Макбета, идущего к власти ценой крови и предательства с помощью своей коварной леди Макбет…
Я вижу герцога Орсино из «Двенадцатой ночи», не сразу понявшего, что его счастье рядом с ним, буквально на расстоянии вытянутой руки, из-за чего происходит череда забавных событий…
Перед моими глазами встаёт Антоний из шекспировской пьесы, разрывающийся между долгом и страстью и проигравший свою последнюю битву, хотя как знать - возможно, как раз он и выиграл это сражение, ведь «не Цезарем Антоний побеждён, а сам он над собою торжествует…»
Я вижу Петруччо и невольно смеюсь, наблюдая, как замечательно он укрощает своенравную Катарину…
Ричард III… Король, может быть, именно благодаря Шекспиру, прославившийся в веках своими злодеяниями, тогда как на самом деле он был мудрым политиком и желал блага для Англии, о чём неоднократно писали историки…
Великий Юлий Цезарь в комедии Бернарда Шоу «Цезарь и Клеопатра» - он тоже предстаёт передо мной так, словно я вижу его на сцене…
И, наконец, мой любимый персонаж с самого детства - Сирано де Бержерак, герой пьесы Эдмона Ростана… Как жаль, что именно его не так-то просто вывести на сцену театра моей мечты - сложно менять внешность артиста, «приклеивая» ему огромный нос, именно поэтому в моей галерее образов всего лишь восемь «фотографий» Кристофа Ламбера в роли Сирано…
Впрочем, я могу обойтись без коллажей, просто расскажу о том спектакле, который увидела однажды - то ли в мечтах, то ли, приоткрыв окошко в тот самый параллельный мир, о котором упоминала в начале моего эссе…

Итак, Эдмон Ростан, парижская сцена, на которой блистает Кристоф Ламбер в роли Сирано де Бержерака, и я «покажу» вам спектакль с момента появления героя…

…Медленно поднялся занавес, открывающий театральные подмостки, и неожиданно погас свет. Стало почти темно. Зазвучала музыка, но в её мелодии послышался какой-то посторонний звук, и со сцены в зал выдвинулась площадка.

В этот момент луч света прорезал темноту, и на подмостках появился Монфлери - тучный, смешной и нелепый в роскошных одеждах, напыщенный, словно индюк. Свет выхватывал лишь его, умудряясь оставлять сцену и зал в темноте, как и прежде. Тем не менее, этого света хватило, чтобы зрители смогли увидеть фигуру мужчины на площадке в центре зала. Монфлери начал читать свой монолог, и почти сразу раздался голос, звучавший с лёгкой хрипотцой, от которого сердца женщин в зале забились чаще:

"Эй, шут гороховый, мне кажется, тебе я запретил играть на сцене!"

И с этого момента все отошли на второй план, потому что залом полностью завладел неистовый гасконец, поэт, бретёр и задира, закомплексованный, опутанный собственными табу, сам для себя создавший барьер, через который невозможно перешагнуть… Он блестяще, с юношеским задором провёл поединок с де Вальвером, двигаясь, как заправский фехтовальщик, и одновременно рассказывая свою балладу о дуэли, словно был рождён со шпагой и пером в руках.

Но уже в разговоре с Ле-Бре появился другой Сирано, романтичный и восторженный, безнадёжно влюблённый в прекрасную женщину. Его любовь к Роксане была такой сильной и чистой, пронизанной щемящей нежностью, обречённой на отсутствие взаимности, что женская половина зрителей, уже не скрывая, вытирала слёзы после сцены с дуэньей и свидания. Какой надеждой вспыхнули глаза Сирано, когда Роксана заговорила о своей любви, и какая безнадёжность появилась в них при слове «красив»… Казалось, что они погасли, даже изменили цвет, и голос стал как будто неживым, глухим и усталым, словно после долгого и трудного пути. И обещая кузине оберегать предмет её страсти, скрывая, пряча свою боль за небрежной улыбкой, он словно заживо сдирал с себя кожу, оставаясь незащищённым перед ней и всем миром… Но она, как и положено, не заметила этого, и, уже убегая, бросила на ходу:
"С каким вы мужеством вели себя вчера…"
А его ответ не был услышан Роксаной, но зато проник в сердца зрителей, заставив их замереть и забиться по-новому, потому что слова «Я показал вам большее сегодня» Сирано произнёс так, словно не было уже того человека, который ждал встречи и трепетал от неожиданной надежды на счастье…

После ухода Роксаны в сцене с де Гишем зрители увидели ещё одного Сирано, блистательно представившего гвардейцев в своём стихотворении, гордого и независимого, отклонившего все заманчивые предложения графа. Будто и не был он ранен в самое сердце любимой женщиной… И лишь минуту спустя, в споре с Ле-Бре выплеснулась наружу в монологе вся горечь, скопившаяся в душе поэта.

И невозможно было осудить его за то, что он решился на игру с сердцами двух любящих друг друга людей. Эта игра для него была необходима, как воздух, потому что после признания Роксаны только так он мог рассказать о любви, вложив свои слова в уста юного красавца, хорошего парня, не владеющего искусством красноречия. В первый момент, когда мысль о том, чтобы писать за Кристиана письма, пришла Сирано в голову, было видно, что он сам растерялся от её внезапности, но остановиться, отступить уже не мог…

Сцена под балконом прошла в такой невероятной тишине, что даже чей-то вздох в зале мог показаться кощунством. Зрители забыли, где они находятся, глядя на ночной Париж семнадцатого века, прекрасную женщину на балконе и двух влюблённых в неё мужчин. И наступил момент почти запредельного по красоте откровения: Сирано, оттеснив Кристиана, перестав «суфлировать», заговорил сам, и его слова были не просто поэзией. Они звучали как музыка, волшебная, напоённая любовью. Голос летел ввысь, касаясь звёзд, и звёзды падали в его ладони. И эти слова, в самом деле, ощущались как прикосновенья, лёгкие и волнующие душу и сердце. И, когда в эту сказочную симфонию слов неожиданно ворвался голос Кристиана, потребовавшего поцелуя, у зрителей возникло ощущение, почти болезненное, словно на прекрасном полотне появился мазок, нарушивший гармонию…

Кристиан поднялся на балкон, и всё опять погрузилось в темноту, а луч света выхватил лицо Сирано, полные боли глаза. Он вышел к краю рампы и, глядя в пустоту, тихо произнёс почти таким же мёртвым голосом, как после свидания в кондитерской Рагно:

"Она не видит… Звёзды скупы…
Не различит - луна слаба…
Она его целует в губы,
Целуя в них мои слова…"

И казалось немыслимым, что после такой боли, такой тоски Сирано найдёт в себе силы на игру с де Гишем. Зал, получивший возможность немного расслабиться, дружно смеялся над поистине феерическими выдумками поэта, задерживающего графа рассказом о способах путешествия на Луну.

Заговор раскрылся, да Гиш отправил Сирано с Кристианом в полк, дав приказ выступать на войну, и закончилось первое действие спектакля…

Сцена под Аррасом, начавшаяся с возвращения Сирано, в очередной раз прошедшего испанские войска, чтобы отнести письмо для Роксаны, опять заставила зрителей забыть о том, где они находятся. Не было зрительного зала, не было театра и актёров, а была война, и там, на войне, страдал человек, неожиданно ставший дорогим и близким каждому в этом зале. И, хотя другие актёры играли прекрасно, зрители почти не видели никого, кроме главного героя пьесы. Он казался сгустком энергии, постоянно меняя тон: от шутливого, когда пытался взбодрить приунывших гвардейцев, до гордо-презрительного в разговоре с де Гишем. То становился грустным, то улыбался озорной, удивительной, мальчишеской улыбкой, то выглядел смущённым, когда Кристиан, читая прощальное письмо к Роксане, заметил размытые слезами буквы…

Появление Роксаны ошеломило Сирано. Радость встречи, растерянность, страх за любимую, неловкость из-за того, что придётся объяснять Кристиану огромное число отправленных Роксане писем - всё это читалось на его лице, чувства передавались в зал, стекали в него мощным потоком, заставляя сердца сжиматься от сострадания. Когда Сирано не было на сцене, можно было заметить и других актёров, и зрители вынуждены были признать, что молодой артист, играющий Кристиана, отлично справился со своей ролью. Он сумел показать отчаянье своего героя, когда тот понял, что на самом деле любовь Роксаны принадлежит не ему, а Сирано. Крик «Сирано!» прозвучал как настоящий вопль души, но появился поэт, и опять захватил зал в плен. Какую бурю чувств можно было прочесть на его лице, когда Кристиан сказал:
"Она в тебя влюбилась!"
Казалось, что воздух накалился в этот момент, и особенно, когда Кристиан стал требовать, чтобы Сирано открыл правду Роксане и дал ей право на выбор. Сопротивление Сирано, не желающего разрушать счастье друга, внезапная надежда, даже испуг - неужели невозможное станет возможным? - все чувства несли такой сильный заряд энергии, почти губительный, рвущий на части сердца героев и грозящий гибелью им обоим, что и зрителям начало казаться, что эта энергия может смести и их жизни… Но, когда он опять, как и при первом свидании, почти поверил в любовь Роксаны, решившись, наконец, открыться ей, когда показалось, что наступил тот миг, о котором он так долго мечтал, случайный выстрел, прервав жизнь Кристиана, отрезал и для Сирано путь к счастью... Роксану увели, гвардейцы пошли в бой… Закончилась сцена под Аррасом…

Закрылся занавес, между двумя картинами возникла небольшая пауза, заполненная рвущей душу музыкой. В зале стояла пронзительная тишина. В этот вечер каждый зритель смог на себе ощутить, что настоящее искусство дарит не только радость, но и боль, рядом с ним многое начинает казаться мелким и не имеющим значения. Люди суетятся, проводят дни в каких-то заботах, не всегда важных, и вдруг выходит на сцену человек и на твоих глазах рвёт себе нервы, обнажает свою душу - до самого дна, и ты понимаешь, что вот оно, настоящее, происходит здесь и сейчас, то, ради чего стоит жить…

Вновь открылась сцена, и музыка зазвучала по-новому, тихо и грустно, тоскуя и плача о потерянных годах, о бессмысленных страданиях, о том, что могло бы сбыться, но не сбылось… Солировала скрипка, и вспоминались чьи-то строки:

"Плачет скрипка с пронзительной болью
Над несбывшейся чьей-то любовью,
И над горькою, сломленной волей,
И над чьей-то безрадостной долей,
И над смертью, и над увечьем
Плачет искренне… По-человечьи.
Плачет скрипка…"

Грустила Роксана в монастыре, тихой печалью были заполнены её дни, где привычными стали субботние визиты Сирано, приносившего новости и развлекающего её в этом уединении…

Он появился на сцене в надвинутой до бровей шляпе, тяжело опираясь на трость, и его боль передавалась зрителям, заставляя сердца сжиматься от предчувствия неизбежного конца…

«Прошелестела страницами» субботняя газета…
Сирано попросил прочесть письмо Кристиана…
Роксана передала ему листок, он мельком взглянул на него и, уронив на колени, начал не читать… говорить о любви и смерти…

"Бывает в жизни всё, бывает даже смерть,
Но надо жить, и надо сметь!"

Эти слова, знакомые многим, Сирано произнёс как откровение, они прозвучали как прощание с жизнью и наказ тем, кто остаётся…
И возникли, полились слова о любви, произносящиеся тихим, хрипловатым голосом, проникающим в самое сердце, в его потаённые уголки, и взрывающиеся там сгустком острой, нестерпимой боли, тоски и нежности.

"Вы дали мне любовь. Как одинокий марш,
Она звучит во мне, и, может быть, за это
Навеки будет образ ваш
Последним образом поэта…"

Не замечая Роксаны, подошедшей сзади, он произнёс слова прощания, прощаясь не только со своей любовью, но и с жизнью… Вздрогнул, когда она положила руку ему на плечо… Всё… обман раскрыт… Итог - потерянные годы жизни, почти пятнадцать потерянных лет… Кажется, в тот момент, когда Роксана заговорила об этом, он понял, что натворил, не сумев пойти навстречу своей любви и своему счастью… И горечью были пронизаны слова:

"Я прожил, как суфлёр, мой дорогой Рагно!
Мольер и Кристиан… Вы оба были правы.
И поцелуй любви, и лавры славы
Они срывали за меня,
Как в поздний вечер памятного дня".

И в ответ на слова Роксаны «О, как я вас люблю!» - беспредельная нежность:

"О, этим чудным даром
Приятно жить, а обладать - вдвойне.
Но если так, снимите старый траур -
Пусть он не будет трауром по мне".

Голос стал сильнее, он уже не просил, он требовал:

"Пусть жизнь горит и дышит неустанно -
Я вашим трауром её не умалю".

И вновь - нежность, которую при обращении к друзьям сменяют требовательные интонации:

"Я завещаю вам свою любовь, Роксана.
А вам - святую ненависть мою".

Последний монолог Сирано резал души зрителей, прожигал их насквозь, и, наверное, не было в зале ни одного равнодушного человека…

Он поднялся, прошёл два шага вперёд, и вновь медленно выдвинулась площадка, но теперь не в зал, а немного приподнимая Сирано над сценой. И, гордо выпрямившись, он произнёс слова, которые можно было бы назвать сутью этой пьесы:

"И, чтобы обо мне потомки не забыли,
Я надпись сочинил на собственной могиле:
Прохожий, стой! Здесь похоронен тот,
Кто прожил жизнь вне всех житейских правил.
Он музыкантом был, но не оставил нот.
Он был философом, но книг он не оставил.
Он астрономом был, но где-то в небе звёздном
Затерян навсегда его учёный след.
Он был поэтом, но поэм не создал!..
Но жизнь свою он прожил, как поэт!"

Он бросил в зал эти слова всё так же негромко, но в них была сила, подобная взрыву. Они звучали в пронзительной тишине, и оставались в душе каждого из зрителей. На сцене стоял Поэт, высоко подняв голову, и казался прекрасным, несмотря на свой нелепый нос и окровавленную повязку на лбу. И взгляд его был направлен вдаль, за пределы нашего мира… Взгляд в бесконечность… взгляд туда, откуда не возвращаются… Всё в той же тишине он сказал не столько Роксане, сколько себе самому:

"Всё кончено… Но я не кончил эту,
Мою субботнюю газету.
Нас, кажется, прервало что-то…
Итак, я кончил пятницей. В субботу
Убит поэт де Бержерак".

Вынув шпагу из ножен, он вонзил её в пол, слегка опираясь на неё, как на трость. Не была поставлена сцена сражения Сирано с невидимыми врагами, может быть, излишне суетливая, разбивающая впечатление от финала.
Медленно начал гаснуть свет, и несколько лучей сошлись на лице Сирано, который так и остался стоять с рукой, опущенной на эфес шпаги, глядя в бесконечность…
И упал занавес…

Виктория ГОРОДЕЦКАЯ, 23 мая 2013 года

                                    Contact e-mail- mauru@inbox.ru